Previous Entry Share Next Entry
Афганское звено
voencomuezd wrote in ru_interbellum
Чего только не встретишь... Очерк о революционном Афганистане 1919-1920-х нашелся в художественном сборнике "Писатель и время" 1983 г., принадлежит бывшему чекисту. Небезынтересно, хотя ссылок, конечно, нет. Решил отсканить. Много, конечно, букаф, так что картинки я от себя добавил. Кстати, там есть и небольшой отрывочек о Джунковском.

Об авторе и его творческом пути говорит название книги, отрывки из которой легли в основу публикуемого очерка — «Полвека в Азии. Раздумья востоковеда». Книга эта еще не закончена, теперь ее правильнее было бы назвать «Шестьдесят лет в Азии». В Узбекистане об Азизе Ниалло говорят, что он уже успел прожить четыре жизни. Он был путешественником-исследователем, знатоком дервишизма и мусульманских сект, этнографом, внесшим вклад в изучение истории афганских племен. В работах по истории гражданской войны в Средней Азии о нем пишут как о бывалом чекисте, участнике борьбы с басмачеством. Ветеран-офицер Туркестанского военного округа, он известен трудами по картографии и топонимике Среднего Бостона. Первый его роман — «Так говорят Памирские горы» — вышел почти полвека назад.



Во всем этом многообразии есть главный, объединяющий стержень: преданность Востоку и уменье разглядеть то, что не заметит другой. Впрочем, в этом убедится сам читатель, познакомившись с предлагаемым очерком.


Писатель и время. Сборник документальной прозы. Ред.-сост. А.Гангнус. М., Советский писатель, 1983. С.423-457.

Азиз Ниалло

АФГАНСКОЕ ЗВЕНО

Летом 1926 года в афганском Бадахшане случилось чрезвычайное происшествие: на правительственный караваи, перевозивший мешки с серебряными монетами, совершили дерзкое нападение разбойники. Унтер-офицера конвоя Хабибуллу обвинили в соучастии и после недолгого разбирательства приговорили к смертной казни.

Когда губернатору принесли приговор на утверждение, он, дивясь быстроте следствия, спросил: «А соучастие действительно обнаружили?» — «Хабибулла — ведь это же Бачайи Сакао,— ответил судья,— от такого можно ожидать всего».

«Бачайи Сакао» значит «Сын водоноса», а ниже водоноса в сельской общине по исстари сложившимся обычаям стоял только мурда-шуй — омыватель трупов. Само же имя «Хабибулла» в переводе с арабского означает «Друг божий». Уму было непостижимо, как осмелился водонос из затерянного в ущельях Кухидамана селения Калакаи дать столь неподходящее имя своему сыну. И, главное, никто не поправил дерзкого водоноса — ни староста, ни мулла. Время тогда стояло тревожное. Шла осень 1888 года, всколыхнувшая междоусобной войной весь Северный Афганистан.

Минули годы. Односельчане никогда не звали угрюмого подростка но имени, будто он не был достоин его. Все окликали запросто: «Эй, Бачайи Сакао!» Кроме клички, напоминавшей о происхождении, к Хабибулле по наследству перешла от отца необычайная сила, и, хотя никто не мог сказать, чтобы он пользовался ею во зло, досужие люди /423/ все же не переставали говорить: «От сына водоноса можно ожидать всего!..»

Ему еще не исполнилось восемнадцати, когда сельский староста сумел отдать Хабибуллу по рекрутскому набору в армию. В списках стояло настоящее имя, но об этом зпал лишь батальопный писарь, а для всех остальных он оставался все тем же «Сыном водоноса». Случалось, набедокурит кто-нибудь из солдат, а свалят сразу на него, вспоминая присказку: «От сына водоноса можно ожидать всего...» Но хоть припишут чужую вину, от наказания воздержатся: несправедливость может разбудить дремлющую силу. Держать опасного силача хотелось не всякому командиру, поэтому его при любом удобном случае старались отправить из одного полка в другой.

Задержался он на два с лишним года только в артиллерийской бригаде. Глаза у него оказались очень зоркие, что всегда ценили в артиллерии. Впрочем, главное таилось не в этом, зоркостью славились все горцы, а вот такую силу, как у Сына водоноса, сыскать было нелегко. Случалось, он в одиночку, ухватившись за лафет, поворачивал пушку-трехдюймовку, и за эту сноровку сам командир бригады, любивший сильных людей, присвоил ему первый унтер-офицерский чин. Зато командиру батареи чудилось недоброе, когда Хабибулла исподлобья глядел на него, и в отсутствие начальства он сумел пристроить угрюмого унтер-офицера в конвой, сопровождавший караваны с деньгами государственного казначейства.

Тут-то и настигла Хабибуллу беда. Начальник конвоя, чтобы показать свою расторопность, объявил Бачайи Сакао пособником грабителей. Ни одной пропавшей рупии от этого не нашлось, по вроде бы высшим властям стало легче при мысли, что можно казнить виновника дерзкого преступления, хотя бы и вымышленного.

Сын водоноса и на этот раз принес только огорчение. Ночью, в канун предстоящей казни, он голыми руками выломал решетку в окне арестного дома, бежал в горы и с той поры стал разбойничать, нападая па мздоимцев-чиновников. Губернатор трижды направлял в горы стражников для поимки разбойника, а потом прибегнул к старому испытанному способу — объявил за его голову награду в полтысячи рупий.

Чтобы не искушать судьбу, Сып водоноса подался к границе и перешел на индийскую сторону. Где только он потом не побывал! В поисках работы он добрел до Мардана, свернул оттуда к Кохату, из Кохата — в Банну и, обойдя почти все города Пограничной провинции, добрался до Парачинара, а работы так и не нашел; за двадцать лет солдатской службы он научился лишь поворачиваться направо-палево, носить винтовку да стрелять из пушки.

Вскоре в Парачинаре ограбили лавку. Товаров, правда, не взяли, зато унесли сейф с хозяйскими деньгами. Расследовать преступление решил инспектор полиции Гарольд Виккерс, награжденный за проницательность и отличную службу Большой полицейской медалью. Сейф удалось обнаружить в отдаленном ущелье под высокой отвесной скалой. Кто-то сбросил его с огромной высоты на лежавшие у подножья валуны. Перекосившаяся от удара дверца открылась сама, деньги ис/424/чезли. Инспектор взобрался на вершину скалы, осмотрел через увеличительное стеклышко каждую тропу и сразу же распорядился арестовать Бачайи Сакао. Тот без запирательств вину признал. Куррамский политический агент, заслушав доклад полицейского инспектора, с удивлением спросил, каким образом с такой быстротой удалось собрать улики, изобличившие опасного преступника. А улика-то оказалась всего лишь одна, зато непоколебимая по убедительности. На вершине скалы, откуда сбросили сейф, ясно виднелись следы единственного человека, а на всю округу, кроме Бачайи Сакао, не нашлось бы никого, кто был способен в одиночку поднять сейф и дотащить его в такую даль.

Докладом о ходе следствия заинтересовался сам генеральный инспектор пограничной полиции А. Ф. Перрот, выдающийся службист. Силача доставили под тройной охраной в столицу провинции Пешавар, и там разбойник из афганских горных захолустий получил настоящую шлифовку. Впрочем, это ответственное дело проводила уже не пограничная полиция, а блиставшие сноровкой офицеры пешаварского Интеллидженс-бюро правительства Индии.

Есть в английском языке слово «дрессинг». Люди разных занятий понимают его по-своему. Офицер или солдат объяснит, что это означает выравнивание строя; наездник из цирка станет уверять, что говорят о выездке коня; учитель английской школы подумает о таком некогда популярном в Англии воспитательном приеме, как порка. А в органах разведки так назовут окончательную шлифовку агента перед его переброской для выполнения особо ответственного задания.

Хабибуллу, Сына водоноса, после шлифовки перебросили тайно через границу. Он пробрался в родной Кухидаман, подобрал достойных головорезов, и именно с тех пор пересуды о кухидаманских разбойниках отняли покой у многих высших чиновников, помещиков и сельских ростовщиков.

В восточном фольклоре есть особый жанр — повествование о похождениях вездесущих и всемогущих разбойников. Эти разбойники-правдолюбы не похожи на грабителей из европейской уголовной хроники. В сказках афганского простонародья часто выводился удалой и бесстрашный герой — разбойник по имени Джсурри — Смельчак. Он справедлив, карает ненавистных кровососов-ростовщиков, грабит сборщиков налогов и беспощадно расправляется с деспотами-правителями. Придавленный тяготами реальной жизни простой крестьянин или кочевник-скотовод хоть в сказке может расправить плечи, наделяя своих излюбленных героев невиданной силой для расправы со всяческими угнетателями. Чем тяжелее становились подати и налоги, чем сильнее изощрялись в несправедливости чиновники и судьи, тем большую яркость приобретали красочные картины в повествованиях бродячих сказителей и тем глубже западали призывы такой сказки-небылицы в души жадно слушавших простых людей. Больше того, наиболее отчаявшиеся бедняки улавливали призыв, подсказывавший им единственный выход из заклятого круга нищеты и нужды: уйти в горы, отыскать там единомышленников-удальцов и сообща вершить беспощадный суд над теми, кто угнетает простой народ. /425/

Офицеры индийской политической службы должны были не только владеть языком страны, служившей объектом британского натиска: им вменялось в обязанность исследовать историю страны, уделяя особое внимание причинам былых внутренних распрей, чтобы в любой момент, когда потребуется, раздуть пожар новых междоусобиц. С этой же целью изучался фольклор. Капитаны и майоры выискивали, какой именно персонаж является наиболее выигрышным, чтобы претендент па роль вожака народных масс мог бы заимствовать его черты.

А может быть, переработав старинную основу, пустить новую версию сказания о Смельчаке — Джасурри, подогнав ее под реально существующую фигуру специально переброшенного агента?

Та жадность, с какой простые люди слушали сказки о разбойниках-мстителях, натолкнула на мысль направить их силу против реформ, подрывающих в Афганистане основы феодализма. Так в пропагандистское варево политического департамента были включены умело составленные в стиле народных легенд версии о похождениях лихих удальцов, начавших борьбу против сокрушителя тысячелетних устоев — эмира Амануллы.

В восточных странах, где в ту пору грамотные люди встречались не больше двух на сотню, роль живого слова была весьма велика. Слову приписывалась магическая сила, исцелявшая больных. Из поколения в поколение изустно передавался кодекс паштунской чести, регламентировавший каждый шаг жизни паштуна-афганца. Веками в памяти народной жили огромные эпические поэмы. Слово не было подвластно времени, слово не знало границ.

Караваны кочующих торговцев (повинда) пересекали пространства от низовьев Инда до Бухары и от Бенгалии до пределов иранского Хорасана.

Эти бывалые люди повсюду разносили новости. Едва караван повинда останавливался на ночлег, к приветливо пылавшему костру отовсюду устремлялись всадники. Выслушав новости, они отправлялись к друзьям, обитавшим в соседних ущельях, а те, в свою очередь, седлали коней, чтобы услышанную новость сообщить родичам, жившим по ту сторону хребта.

Новость летела от стойбища к стойбищу, не зная задержек и обгоняя птицу в полете.

Политический департамент изучил маршруты, по которым новости благодаря родственным связям племен распространялись с особой быстротой. Слух, пущенный в полдень па большом базаре Пешавара, столицы северо-западной Пограничной провинции Индии, избирал себе путь не напрямик, а отклонившись к югу, устремлялся по долине реки Куррам к границам Афганистана. Перекинувшись через горный хребет, новости к исходу третьего дня будоражили уже городские кварталы Кабула, но, не останавливаясь там, преодолевали перевалы Гиндукуша и вскоре долетали до рубежей Советской страны.

А слухи были тревожные, и, подкрепляя их, ночами, скрываясь от людских глаз, шли караваны, доставлявшие скорострельные винтовки шайке Бачайи Сакао. Обеспеченные в избытке оружием, от главной /426/ шайки отделялись мелкие группы; они пробирались в соседние округа и там обрастали десятками беглецов, скрывавшихся в горных трущобах от уплаты непомерно возросших налогов. Для борьбы с этими шайками местные власти выставляли почти во всех уездных городах небольшие воинские отряды.

За городскую черту солдаты выходить не решались, к ратным подвигам их вовсе не тянуло, но вдруг эти мелкие гарнизоны привлекли внимание выдающихся политиков. Министр по делам Индии лорд Фредерик Биркенхэд произнес в одном из лондонских клубов речь, будто к границам британских владений в Индии кабульский эмир Аманулла стягивает войска.

«Афганская опасность создает угрозу жизненным интересам Великобритании!» — патетически воскликнул лорд Биркенхэд, заканчивая речь.

«Афганистан зашевелился,— вторил ему вице-король Индии, лорд Ирвин.— Мы живем под все возрастающей афганской угрозой!»

Офицеры директората военной разведки немедля проявили несвойственную англичанам суетливость. Они давали задания, посылали разъездных агентов, писали экстренные донесения.

«Может ли любой англичанин спать спокойно, когда над ним нависает смертельная опасность?» — звучало между строк газетных передовиц.

Под шум тревожных речей об афганской угрозе начинало казаться, что великая Британская империя, над которой никогда не заходило солнце, начинает съеживаться и превращается в робкого, беззащитного ягненка. Афганистан, наоборот, представлялся огромным кровожадным чудовищем, готовым уничтожить Англию.

На самом же деле тогда еще не минуло десятка лет, как небольшая горная страна, с населением около восьми миллионов человек, поднялась на священную борьбу за независимость и сумела сбросить ненавистное британское ярмо.

В течение одного XIX столетия Британия дважды по-разбойничьи нападала на Афганистан. Во время 1-й англо-афганской войны (1838—1842) захватчики сумели оккупировать столицу страны Кабул. Здесь они остановились на перепутье, готовясь к походу на Бухару и Самарканд, но необычайно суровая зима с обильными снегопадами заставила отложить выступление до весны. Как только сошли снега, начались стычки с народными ополчениями, а в ноябре 1841 года в Кабуле вспыхнуло восстание, заставившее англичан начать отступление к лежавшей у индийской границы крепости Джелалабад.

Современник событии, немецкий историк Карл Нейман, красочно описал последующие события: «Только один знатный британец достиг крепости, на степах которой трубачи беспрестанно играли мелодии шотландских песен — сигналы для блуждающих в снегах соотечественников. Тщетны были эти мелодии, на их зов не пришли британцы». /427/

Афганские народные ополчения полностью уничтожили отступавшую армию, включавшую шесть полков пехоты, одни кавалерийский полк, четыре полка иррегулярной конницы, три саперные роты и двенадцать тысяч человек нестроевой лагерной прислуги. Командующий армией генерал Эльфинстон сдался в плен. Было убито сто четыре английских офицера из известных аристократических фамилий. Захвачено двести миллионов рупий.



Боец-афганец. 1919 г.

Чтобы поднять упавший престиж, англичане снарядили весной новую ударную армию. Ей удалось прорваться в Кабул. Соседние со столицей города Чарикар и Исталиф были английскими солдатами разграблены и сожжены, жителей зверски истребляли, не глядя, кто попадется под руку — старики, женщины, дети... Возмещая мародерством и разбоем отсутствие воинского мастерства, английское командование решило уничтожить Кабул. Один из исполнителей этого варварского плана, английский офицер Гринвуд, эпически писал: «Мы взорвали все главные торговые ряды и базары и подожгли город в нескольких местах. В скором времени опустошено было множество домов, а тюки товаров и всякого рода имущества, вытащенные из них, преданы истреблению. На следующий день были посланы другие партии, и город, за исключением Бала-Хиссара и Кызылбашского квартала, был окончательно разрушен и сожжен; всяких пожитков уничтожено огромное количество... Пожар не прекращался все время, пока мы стояли около города, и виден был на обратном пути до самого нашего вступления в Хурд-Кабульское ущелье. Взорвана и разрушена была также большая мечеть, которую выстроили афганцы в память успешного истребления ими армии Эльфинстона».

Этот рассказ о похождениях мародеров и поджигателей получил название «Повествование о последней победоносной кампании в Афганистане».

Русский военный историк, подполковник Генерального штаба Н. Серебреников, с полным основанием писал в 1902 году: «Англичанам не трудно было замалчивать или истолковывать в другую сторону те бесславные поражения, которые их войска терпели от афганцев или горцев северо-западной границы Индии. Малейшие же успехи англичан раздувались до невозможных пределов; рассеяние невооруженных скопищ или сожжение оставленных жителями селений беззастенчиво рисовались и рисуются как величайшие победы».

После неудач первой войны англичане готовились ко второй не спеша, исподволь занимая удобные позиции. В 1876 году они подчинили лежавшее южнее Афганистана княжество Калат и, получив в свои руки стратегически важный район Кветты, начали стягивать туда войска для броска на прежнюю столицу Афганистана, город Кандахар.

В начале следующего, 1877 года британские власти пригласили в Пешавар первого министра Афганистана Сейид Hyp Мохаммед-шаха. От него прежде всего потребовали согласия на установление английского контроля над внешней политикой Афганистана. Для наблюдения англичане собирались выставить в наиболее крупных афганских городах значительные гарнизоны, а в долине Аму-Дарьи создать /428/ опорный пункт, откуда можно было бы лести подготовку к захвату Бухары. В столицу Бухарского ханства предполагалась посылка специального агента с широкими полномочиями. Подкупами, угрозами и уговорами он должен был склонить эмира бухарского к разрыву с Россией. В случае принятия английских требований, Афганистан превращался бы в главного пособника агрессии. Сейид Hyp Мохаммед-шах категорически отказался обсуждать беспрецедентный ультиматум и прервал переговоры, смахивавшие больше па откровенный шантаж.

Англичане решили конфликт пока не обострять. Их внимание было отвлечено балканскими делами. Россия предъявила Турции требования провести реформы, облегчающие положение балканских народов. Турецкое правительство под нажимом Британии в вызывающей форме отклонило требования России, и этим была спровоцирована русско-турецкая война.

Английская разведка уже в те времена подыгрывалась к мнениям политических лидеров. Вместо того чтобы сообщать правительству сведения, объективно освещающие положение дел, директорат военной разведки излагал донесения в духе, угодном премьеру и министру иностранных дел. Обрисовка событий подгонялась под заранее намеченные схемы, зачастую весьма далекие от истины, зато полностью соответствовавшие политической линии кабинета министров.

Подталкивая Турцию к войне с Россией, премьер-министр Великобритании лорд Биконсфильд рассчитывал, что турецкая армия, перевооруженная незадолго перед тем английскими и американскими винтовками, сумеет использовать важное преимущество в вооружении.

Директорат военной разведки строил неблагоприятный прогноз для русской армии, учитывая и то, что военные действия происходили вдалеке от России; это создавало большие трудности для налаживания бесперебойного снабжения боеприпасами и всем необходимым для нормального жизнеобеспечения армии.

Словно оправдывая прогнозы директората военной разведки, сосредоточение русской армии шло очень медленно. Война была объявлена 12 апреля, а Дунай форсировали лишь через два месяца — 10 июня. Лорд Биконсфильд, любивший похвастаться политической прозорливостью, ликовал: как точно сбывается все предсказанное. А коль сбывается, надо представить себе, какая черная судьба поджидает Россию!

И у великого британского политика родился головокружительный прожект: перебросить из Индии хорошо вымуштрованные полки на побережье Персидского залива. Персидский залив обладал особой притягательной силой для лондонских стратегов. Отсюда шли пути к междуречью Тигра и Евфрата. Что казалось еще важнее, здесь пролегал кратчайший маршрут к Закавказью; ведь недаром благоприятные ветры увлекли ковчег первого кораблестроителя, пророка Ноя, предшественника британских мореплавателей, к благословенной горе Арарат!

Персидский залив был подступом к Каспийскому морю. А кто /429/ владеет Каспийским морем, тот держит ключи к Волге, Уралу и побережью величайших Туранских степей. Россия, увязшая в войне с Турцией, будет бессильна отразить удар, нанесенный от Персидского залива в сердце Средней Азии...

И лорд Биконсфильд в тот день, когда русская армия форсировала Дунай, обратился с торжественным посланием к королеве Виктории, говоря о себе в третьем лице: «Лорд Биконсфильд считает, что если Россия должна быть атакована в Азии, то надлежит отправить войска в Персидский залив и императрица Индии благоволит приказать своим армиям очистить Среднюю Азию от московитов и загнать их в Каспий».

Дальше шутовства и угроз дело не пошло. Русско-турецкая война протекала вовсе не по тому сценарию, который заранее начертали английские советники в Турции. Ни английские, ни американские винтовки не оказали ожидавшегося магического воздействия. Турецкие армии и на Балканах, и на Кавказе оказались разгромленными. Тогда британские политики задумали разыграть среднеазиатскую карту. В апреле 1878 года вице-король Индии лорд Литтон писал в Лондон о необходимости «создания Западно-Афганского ханства, включающего Мерв, Меймене, Балх, Кандахар, Герат под властью какого-нибудь выбранного нами правителя, который зависел бы or нашей поддержки».

В ноябре 1878 года Британия развязала новую войну против Афганистана. Первый этап закончился для англичан будто бы успешно. Оказавший сопротивление эмир Шерали умер от гангрены. Его преемник Якуб-хан подписал позорный Гапдамакский мирный договор, отдававший фактическую власть над страной в руки обосновавшегося в Кабуле британского резидента Каваньяри. В народе зрело недовольство. Каваньяри видел это, но, верный традиции английских разведчиков — угождать начальству, послал победную телеграмму: «Все хорошо».

На следующий день в Кабуле вспыхнуло восстание. Каваньяри был убит. Повстанцы истребили весь конвой резидента. Лондонские газеты пестрели самыми воинственными призывами, и вице-король решил поручить карательные меры генералу Фредерику Робертсу, возглавлявшему специально сформированную армию. Начальником штаба назначили полковника Чарльза Мак-Грегора, возложив на него руководство следственной комиссией. Была создана и судебная комиссия во главе с генералом Масси.

Сопровождавший карателей журналист Г. Хепсмеп писал: «Мы являемся армией возмездия, и всякие угрызения совести должны быть отброшены».

Сразу же после прибытия в Кабул для устрашения кабульских горожан на крепостном плацу соорудили огромную круговую виселицу. Приговоренных к смерти подвешивали на железных цепях; их сперва обмазывали густой нефтью, а потом под виселицей разжигали костры.

Одним из первых был казнен глава мусульманского духовенства Кабула, за ним — дна афганских генерала. Казнили офицеров, ремес/430/ленников, торговцев, но с особой жестокостью казнили настоятелей кабульских мечетей, вознесших в день убийства Каваньяри молитвы благодарения.

Даже в эпоху глухого средневековья, когда «святейшая инквизиция» сжигала инакомыслящих на кострах, никто не додумался до такой изуверской двойной казни — тут первенство бесспорно принадлежит британскому цивилизатору — полковнику Чарльзу Мак-Грегору.

За подобные заслуги он удостоился высоких почестей: стал рыцарем ордена Бани и кавалером ордена Индийской империи. Ему присвоили звание бригадного генерала и назначили на должность генерал-квартирмейстера британских вооруженных сил в Индии.

Умея возводить усовершенствованные виселицы, английские полководцы военные таланты не проявляли. Когда же фактически закончилась война, ополчение, возглавляемое сыном покойного эмира Аюб-ханом, нанесло летом 1880 года поражение бригаде генерала Бэр-роуза. Англичане, разбитые наголову, потеряли два знамени, свыше тысячи убитыми, девяносто пять ранеными и триста тридцать восемь пленными. Оставшиеся в живых были настолько деморализованы, что обратились в беспорядочное бегство. Впереди бегущих находились британские офицеры во главе с генералом Бэрроузом.

Военные неудачи англичан полностью компенсировались их умением вести сложнейшие политические интриги с широким использованием человеческих слабостей и применением подкупов. Среди многочисленных внуков эмира Дост Мохаммада они сумели разглядеть Абдуррахман-хана, стремившегося любыми средствами завладеть троном Афганистана. Обстановка в стране накалилась до предела. Вице-король Индии лорд Литтон призывал поскорее уйти из кабульской мышеловки, и поэтому оккупационные власти поспешили признать Абдуррахман-хана законным эмиром. Если англичане не могли обойтись без него, то о нем с еще большим основанием говорили, что он не смог бы усидеть на тропе без английской поддержки и щедрых субсидий.

Новоявленный эмир охотно согласился поставить внешнюю политику под полный контроль Британии; ему представлялось, что усиление изоляции Афганистана ослабит возможности претендентов на кабульский трон оказывать извне влияние на жизнь страны. Расправляясь с непокорными, Абдуррахман-хаи не останавливался перед поголовным уничтожением отдельных народностей; когда в области Кильман вспыхнуло восстание, все яштели полностью были вырезаны. За два десятка лет его правления был казнен по приказу эмира или убит при усмирении волнений каждый шестой взрослый мужчина.

Мало того, что Афганистан лишился права сношений с иностранными государствами; англичане, увеличивая денежные подачки, сумели добиться того, что Абдуррахман-хан отказался от тех областей, где проживала чуть ли не половина всех афганцев.

Самим англичанам это впрок не пошло. Свободолюбивые горцы покорности вовсе не проявляли, и отторгнутые районы получили официальное название «Полоса независимых племен». Вице-король /431/ Индии, лорд Керзон, с раздражением говорил о них: «Многие из этих племен состоят из людей дикого, необузданного нрава, преданных хищническим привычкам». Далее он описывал, каким образом британские любители демократии приобщают афганские племена к современной цивилизации: «Войска посылаются за границу, насколько возможно быстро они сжигают несколько деревень и уничтожают некоторое количество посевов, создавая в пределах своего наступления нищету. Затем они уходят, оставляя за собой тлеющие искры злобы и мщения, и возвращаются на британскую территорию».

Обрисовав безрадостную долю афганских независимых племен, лорд Керзон сразу же предлагал оптимальный вариант: «Мы должны быть уверены в их хорошем поведении, которое мы готовы постоянно оплачивать приличными денежными субсидиями». Англичане полагали, что независимость народа можно покупать и продавать.

Но все это казалось полумерой. Чтобы держать племена в настоящем повиновении, следовало покончить с существованием Афганистана. Порядок, по мнению Керзона, мог бы воцариться лишь тогда, когда Кабул превратится в подвластный вице-королю уездный городок с британской администрацией и надежным гарнизоном.

Впрочем, и такое решение устраивало далеко не всех. Мак-Грегор, расправлявшийся в свое время с жителями Кабула, перешагивал через Афганистан, заявляя, -что решение проблемы безопасности британских владений в Индии не может быть достигнуто, «доколе Россия не будет выбита из Кавказа и Туркестана».

В 1884 году он представил обширный двухтомный меморандум, озаглавив его достаточно скромно — «Оборона Индии». Эта оборона сводилась к тому, чтобы прежде всего нанести сокрушительный удар по Кавказу и Туркестану. Для этого надлежало утвердиться в Афганистане и Иране. Первая задача состояла в захвате Гератской провинции Афганистана, чтобы создать там укрепленную базу для дальнейшего броска на Среднюю Азию. «Значение захвата Герата столь велико,— доказывал Мак-Грегор,— что я предлагаю сделать попытку без дальнейшего промедления».

С Ираном он предлагал разделаться круто. Южный Азербайджан и Курдистан отдать Турции за союзническую помощь. Все округа к востоку от Ормузского пролива присоединить к британскому Белуджистану, значительную область уступить Афганистану, а оставшуюся территорию разделить на два государства: Северо-Персидское, примыкавшее к Каспийскому морю, и Южно-Персидское, полностью подчиненное Англии.

Начинать открытую войну с Россией этот вояка не решался. Его предложение обнажало неблаговидные методы" британской политической стратегии. Он писал: «Приняв меры, что, я полагаю, в нашей власти, к поднятию восстания среди узбеков и туркмен, было бы возможно вытеснить русских из Средней Азии и отбросить их границу назад, по крайней мере, до Аральского моря».

Возможность воевать чужими руками прельщала Мак-Грегора настолько, что он возвращался к этому в нескольких местах своего громоздкого меморандума. «Мы, может быть, — делился он сокровен/432/ными мыслями,— не в состоянии будем для всех этих предприятии дать войска, но не следует забывать, что мы можем дать деньги, оружие и офицеров, чем и должны пользоваться в самых широких размерах».

Мак-Грегор был прав. Золота на такие дела английские власти не жалели и считали его еще более могущественной силой, чем оружие. Великобритания держала в то время в цепких руках половину мировой торговли...

Воинские традиции каждой страны отражают особенности истории, например, борьбу за независимость против захватчиков. Самопожертвование и героизм в этих случаях — наиболее характерные черты. Но были и государства (в их первом ряду стояла Великобритания), крепнувшие и богатевшие за счет захватнических несправедливых войн. Воинские традиции, выросшие на подобной основе, благородством отнюдь не блистали.

Армии, опиравшиеся на такого рода традиции и формировавшиеся за счет наемничества, не могли воспитать в солдате чувство патриотизма. Он шел в армию не для того, чтобы оборонять Родину, а лишь продавал свое умение воевать, словно какой-то ходовой товар, выторговывая цену побольше.

Защищенная сильным флотом, Великобритания чувствовала себя на острове неуязвимой. Охотно ввязываясь в европейские войны, которые велись на материке, британские лидеры предпочитали сражаться руками союзников, обеспечивая их золотом и снабжая оружием. Слов нет, английское оружие славилось качеством. Союзники Великобритании приобретали поэтому важное превосходство, и Бисмарк пустил меткую поговорку: «Англия в войне употребляет европейские государства как отличную пехоту».

На золотой английской монете — соверене — красовалось изображение святого Георгия Победоносца, скачущего на коне и побеждающего страшного дракона. Поэтому золото в просторечье звалось «конница святого Георга».

Золото шло в ход повсюду. Наемникам-солдатам своей собственной армии платили золотом. Союзников привлекали щедрыми займами. Выгодный для Англии нейтралитет других стран закреплялся субсидиями, и даже некоторых врагов англичане стремились подкупить, склоняя к предательству и измене.

Надо признать, что в искусстве применять атаку «конницы святого Георга» приоритет целиком принадлежит британским политикам и британской секретной службе. Мак-Грегор уверял, что при помощи золота удается разжигать восстания; подкупы обладают силой расшатывать устои государств. Самое же важное преимущество атаки «конницы святого Георга» состоит в том, что она совершается в полной тишине, не привлекая внимания ни канонадой пушек, ни винтовочными залпами.

И все же эта испытанная британская система порой терпела крах. Миллионной субсидией можно было подкупить лишь самого эмира Абдуррахман-хана; афганские племена, отторгнутые от отчизны, продолжали бороться против английского натиска. /433/

В 1896 году севернее Пешавара, в районе Малакапдского перевала, собрались народные ополчения. Британское командование бросило против повстанцев с их старинными ружьями экспедиционный корпус, вооруженный скорострельными винтовками и пушками. То, что происходило на поле боя, военными действиями назвать было нельзя. Раненых афганцев, захваченных с оружием в руках, тут же добивали. Артиллерия сравнивала с землей селения повстанцев, погребая под развалинами стариков, женщин и детей. Обрекая людей на голод, английские войска выжигали посевы и расстреливали овечьи стада.

В палаческих операциях карателей принимал активное участие окончивший незадолго перед тем Санхэрстский военный колледж молодой офицер-кавалерист Уинстон Черчилль. В 1898 году он выпустил книгу «История Малакапдской экспедиции» о постыдных действиях английской армии против свободолюбивых горцев. «Легко воспламеняющиеся афганцы,— писал Черчилль,— не в состоянии сопротивляться первому сильному впечатлению. Они сразу же хватают свои ружья и становятся «священными воинами», столь же опасными, как бешеные собаки, и достойные обращения как с бешеными собаками».

Командование британских вооруженных сил в Индии решило поощрять подобные постыдные писания. Вскоре после выхода книги Черчилля было объявлено, что с 1899 года учреждается золотая медаль за написание труда на тему: «Тактические приемы и принципы, наиболее пригодные для ведения горной войны на границе Индии».

Год спустя для офицеров сорока четырех частей пехоты и кавалерии англо-индийской армии ввели обучение афганскому языку — пашто. Генеральный штаб открыто готовился к походу на Афганистан. Из 350 старших офицеров-англичан, начавших службу в 1902—1916 годах, языки знали 175 человек. Почти две трети из числа владевших языками говорили на пашто. Персидским языком владел каждый пятый (все они свободно объяснялись и по-таджикски). Русский язык знал каждый седьмой старший офицер. По этим приметам нетрудно было догадаться, в какую страну готовится завоевательный поход.

Война с кайзеровской Германией и ее союзниками за передел мира в 1914—1918 годах заставила подойти к афганской проблеме с совершенно новой стороны. В Кабул прибыла германская военно-политическая миссия. В ее состав входили индийские эмигранты и несколько афганцев из северо-западной Пограничной провинции Индии. В Афганистане нашлось немало деятелей, склонявшихся к вступлению в мировую войну на стороне Германии. Англо-индийская администрация отчетливо представляла опасность такой затеи для Индии, но пуще всего страшила неизбежность вмешательства русских союзников в случае возникновения англо-афганского конфликта.

?

Log in

No account? Create an account